Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
«Да разве писатель я?» 31.07.2017

«Да разве писатель я?»

Рецензия на книгу лауреата Патриаршей литературной премии Виктора Лихоносова «Тут и поклонился».

О Викторе Лихоносове писать трудно. Он не ценит литературоведов – «вредные умники» плотно насыщают страницы терминами, далеко уходят в размышлениях своих от изображенной в произведении жизни. Ценность слова сводится к нулю, «ораторская бутафория профессоров» не для автора «Нашего маленького Парижа». Лихоносов не любит литературных критиков. «Это когда глупые об умных пишут», – приводит он слова Льва Толстого. Для кого критики стараются – для писателей? Им не нужно. Для читателей? Им скучно. Для себя? Не может быть! Зачем писать плохое для себя…

Профессор словесности, литературный критик – это я. Рискуя оказаться в зоне авторского недовольства, скажу о книге В. И. Лихоносова «Тут и поклонился». Она вышла в 2016 году в издательстве «Владимир Даль». Художественных произведений в ней собрано мало. Есть давно написанные повести, статьи о русских писателях. Много очерков разных лет, избранное из дневников – за всю жизнь, начиная с новосибирской юности. Цитаты из екатеринодарских газет, воспоминания о личном, воспоминания об утраченном всеми нами в годы революции, лаконичные портреты ушедших кубанцев. Записки паломника, впечатления путешественника, горькие заметки о современности тоже здесь.

900-страничный сборник? Формально, да. Для меня же главная интрига единой книги – в противоречивых отношениях настоящего и прошлого, жизни и литературы. «Да разве писатель я?!», – восклицает повествователь в «Элегии». Этот вопрос, оформившийся в начале 70-х годов, оставляет пространство давнего произведения, звучит как самое необходимое слово – не только для понимания Лихоносова. Здесь не этикетная риторика создающего сюжет игрока, а сомнение большого писателя. Сомнение в литературности своего таланта, в соответствии мастерства высокому писательскому стандарту? Есть и это. Важнее иное сомнение – в литературе, способной превратиться в касту избранных жрецов, закрывшихся в высокой башне от самого простого, смертного и печального.

Литература не может замкнуться в своем эстетическом совершенстве. Исход из литературы – важнейшая точка контакта художественного мира и мира небумажного, который мы называем реальностью. Вышли из литературы Гоголь, Лев Толстой, Вадим Кожинов – бежали в православную словесность, личный религиозный поиск, национальную философию историю. Думаю, что и Юрий Кузнецов в поэме «Сошествие в ад» завершает путь сверхлитературой – судом над миром, поклонившемся всем страстям. Лихоносов вне резких жестов и эффектных движений. Однако книга «Тут и поклонился», собравшая опыт долгой жизни, может быть прочитана как диалог писателя с нами и самим собой о двойственности литературы – святой, и способной упасть до пустоты и убийства.

Специально выдумывать не надо, потому что самое важное для русского человека уже написано – древними, Пушкиным, Толстым, Буниным, Шолоховы. Если правильно оценить оставленное великими, то окажешься в добром и немного печальном настроении, когда важнее наблюдать, чувствовать и вспоминать, чем загромождать мир образами. Не стоит множить литературу! Настоящая литература – это история: не масштабные события и гордые полководцы, а частная жизнь человека, а еще слова о зданиях, улицах со следами исчезнувшего времени, разных мелочах из жизни классиков, об их могилах, конечно.

Поэтому и появился «Наш маленький Париж»: «… У меня нет блуждания сюжета… У меня ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ, истории, простой личной жизни на фоне событий, вдали и вблизи событий – как это бывает с нами». Читая новую книгу Лихоносова, снова удивляюсь и радуюсь, что «Наш маленький Париж» вообще появился. Лихоносов – не романист с глобальным замыслом, а архивист-лирик, человек неторопливый, ставящий воспоминание и тихое размышление выше событийной концепции, поднимающий умиление над оформлением, благодарность над философской речью. «Не надо читать романов. Или поменьше. Хватит нескольких книг великих, нескольких имен. Надо вдоволь читать историческое: летописи, воспоминания, письма, про обычаи народов…», – прямо или косвенно Лихоносов часто говорит о своем нероманном, «нелитературном» сознании.

Чувство вины (прежде жившие умерли) и благодарности (многие послужили личному спасению от суеты) наполняет мир Лихоносова. Отрицая «огромный опыт», он говорит о своей «впечатлительности» как об основе письма. Больше ценит в себе читателя, чем писателя: «Чтение – это неторопливое участие души в событиях и поворотах судеб героев. Так сейчас почти никто не читает. Растянуть время чтения – значит замедлить расставание с эпохой, которая только в книге и есть».

Вряд ли Виктор Иванович согласился бы со студенткой-филологом, которая запоем читает мрачные романы, перестает видеть весну и любовь, закрывается в готической комнатке своей декадентской души и с понимающей усмешкой смотрит на увядающую материю самой жизни, так и не ставшую потрясающим текстом. «Религия литературоцентризма» предполагает наше растворение в произведении, поклонение интеллектуальным ходам и фигурам риторической красоты. У Лихоносова «святая литература» – жизнь писателя, предки и потомки, эпизоды детства, место упокоения. Конечно, и произведения… При этом чтение не должно быть захватом, лихой, субъективной интерпретацией. От чтения хорошо ожидать встречи, которая возможна только здесь, в слове-доме этого писателя, и невозможна в мире другого автора. Тогда гений в единстве судьбы и слова становится учителем: «Бунин растил меня по-другому, глубже, жизненнее – прежде всего фактом своего художественного русского существования, горькой своей судьбой изгнанника и необыкновенно тонким ощущением красоты, печали и хрупкости человеческого века и всего земного… Бунин выстроил мне судьбу».

Может ли прошлое вместе с великой словесностью быть вампиром? Хотел ли этого В. И. Лихоносов, не знаю. Но в книге «Тут и поклонился» есть основания для сложного ответа на вопрос. Например, в уже упоминавшейся «Элегии» и в повести «Афродита Таманская» книги, священные пушкинские места, руины и скелеты древнегреческого мира, а в целом и некий дух человеческой культуры препятствуют оформлению жизни героя в динамичном, центростремительном сюжете, мешают сознанию воплотиться в только своей ясности, когда на миг ты выше и важнее Пушкина, греков, раскопанных курганов. Конечно, и героиня «Элегии», и героиня «Афродиты» виноваты сами: делают, чего сердце не хочет, плывут по течению, пасуют перед унылой этикой застойного времени. Но и недоступный бог гениального слова завис над женщинами, участвуя в их удалении от счастья.

… Или наш земляк Юрий Селезнев (1939 – 1984). Мастер словесности, уехавший в Москву и там создавший себе имя книгами о Достоевском. Да и не только ими. Не знавший передышки Селезнев в большинстве движений превращал неторопливую и всегда чувственную (для Лихоносова) литературу в идеологический порыв, более того – в прорыв, захватывающий философские и политические сферы. Не досыпал, волновался, хотел помочь, помочь… Возглавив биографическую серию «Жизнь замечательных людей», войдя в штаб журнала «Наш современник», готов был совместить литературу с тем… С чем? Тут религия, стратегия духа, смерть за родину. Любя Селезнева, почитая его как защитника русского слова, Лихоносов вспоминает друга в статье с тяжким названием «Одержимый»: «Юрий Селезнев сгорел на костре литературы. Казалось, в некоторые периоды литература для него необходимее жизни». В этих словах слышу скорбь и несогласие. Не полное согласие.

«Вот она главная тема человеческая: протекание самой жизни…» Лихоносов не анализирует идеи Селезнева. Приходит к его дому на Шаумяна/Рашпилевской, 109, смотрит, молчит, вспоминает, говорит с соседкой Юрия Ивановича. Печалится о близком человеке, умершем двадцать лет назад. Об этом «Колонка во дворе». Задача произведения – сохранить то, что существовало и ушло. Все-таки не литература свята, а сберегаемая ею жизнь.

«В.В. Розанов предвещал, что в будущем станет читаться то, что с душой. Нынче бездушные страницы привлекают нас больше всего. Почему люди так желают родства, близости, гармонии в жизни и кого попало выбирают себе в спутники (пусть и на короткий срок) в книгах?» Современную художественную литературу Лихоносов знать не хочет. Не память и чувства в ней ожидает, а концепции, игры авторского, не самого достойного ума. «Ведите записные книжки!»? – часто призывает Лихоносов. По его мнению, тексты наших дней растут из другого источника. Пишите, пишите! Пишите по роману в год, успевайте написать еще и повесть и сунуть десяток статеек, участвуйте в дискуссиях….», – в этом саркастическом обращении к «успешным» современникам еще один сигнал о том, что есть литература и чем она не является.

Как по-настоящему состоявшаяся книга, «Тут и поклонился» Лихоносова – мировоззрение и поучение, приходящие к нам в формах состоявшейся красоты. Красота бывает разной. Виктор Иванович вспоминает последние тома советских собраний сочинений. В них располагались не романы и рассказы – письма и дневники. В традициях этих «последних томов» написана новая книга В. И. Лихоносова. Для внимательных читателей – незаменимо.

Алексей Татаринов

Источник: «Кубанские новости»




Лицензия Creative Commons 2010-2013 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru