Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
Долгая переправа Юрия Кублановского  28.04.2017

Долгая переправа Юрия Кублановского

30 апреля исполняется 70 лет поэту и публицисту Юрию Кублановскому – лауреату Патриаршей литературной премии 2015 года.

Уроженец Рыбинска он вошел в отечественную словесность как опальный автор самиздата. Жил на Западе в эмиграции, дружил со многими выдающимися современниками от Бродского до Солженицына. Сегодня он известен не только как проникновенный лирик, но и человек, выступающий по политическим и социальным вопросам. В интервью Юрий Кублановский размышляет о пройденном пути, тайнах поэтического ремесла и судьбе России.

– Юрий Михайлович, Вашу биографию читаешь как захватывающий роман. А кому Вы более всего благодарны?

– Очень большому количеству людей, близких и дальних. Бабушка Людмила Сергеевна Соколова и её круг – это благодаря им я из первых, что называется, рук соприкоснулся с дореволюционной Россией. Так что мне не надо было ломать голову над тем, какою она была. Она была: прекрасна и самобытна. Сам быт: всегда горящая лампада в углу, кузнецовские чашки, с потёртым благородным узором, подшивки «Нивы» и «Родины» – всё это отпечаталось в сердце. Мама – преподаватель литературы, отец – актёр, при всей их советскости, была в них искорка богемности, мне передавшаяся, и даже с избытком. И, конечно, в моей жизни случились встречи с людьми, которые помогли моему сознанию и формированию характера. Это отец Александр Мень – он был моим духовником и помог воцерковиться. Иосиф Бродский – он опубликовал в Америке первую мою книгу и очень поддерживал, когда я оказался в эмиграции, на чужбине. Мировоззренчески огромную роль сыграл Александр Исаевич Солженицын. Моя судьба сплелась с его судьбой, когда в 1974 году я пустил в самиздат письмо к двухлетию его высылки. Этот поступок резко поменял мою жизнь, эмиграция через восемь лет была отчасти с ним связана. Его публицистика, а так же встреча с теми людьми, кто снабжал меня тамиздатовскими трудами русских философов – всё это со мной навсегда. Да что говорить, судьбой я не обделён: хоть по касательной, а соприкасался едва не со всеми примечательными, точней, выдающимися литераторами-современниками. И теперь, на старости лет, я мысленно чувствую себя с ними в одном кругу, кругу, уходящей русской культуры.

– Какие обстоятельства закалили Ваш характер?

– У меня довольно рано проявилась тяга к независимости. Помнится, в классе шестом я был председателем совета отряда и, как тогда полагалось, носил на рукаве бордовые лычки. Но в один прекрасный момент, соприкоснувшись с какой-то явной советской несправедливостью, их сорвал на глазах у изумлённых соклассников. Так что в комсомоле не состоял. После университета в начале 70-х годов уехал работать на Соловки экскурсоводом. Конечно, я ехал в неизвестное мне культурное и географическое пространство. И вернулся уже в Москву другим человеком. Во-первых, я там с жадностью проглотил курсы истории Соловьёва, Ключевского, Забелина и других, живя в довольно экстремальных условиях полярной ночи и тридцатиградусных холодов, а во-вторых, узнал что такое концлагерь: глазки, решётки, нары, зековские надписи на стенах – всё это еще тогда сохранялось в дальних скитах. Оттуда я и веду новый отсчет своей жизни, и, если угодно, своего характера. В 1974 году я выступил с вышеупомянутым письмом поддержки в защиту высланного А.И.Солжаницына. Начался период самиздата и деклассированности. Потом были восемь лет чужбины. Я занимался журналистикой в Париже и Мюнхене. Третий период – 90-е годы, когда я вернулся на родину и 10 лет вообще не выезжал на Запад. Так что пережил и криминальную революцию и власть олигархии в полной мере. И вот новый век: Россия сбивчиво пробует искать себя на традиционных путях. Много вокруг провалов, беды, но есть и большие, очень большие, свершения. Например, возвращение в русское лоно Крыма и Севастополя. Мы не сдали там своих соплеменников, как делали это сплошь и рядом в 90-е годы, и это очень в общественном отношении меня взбодрило.

– Вы стоите чуть особняком в нашей словесности – вне литературных групп. Откуда такая позиция?

– Так карта выпала. Я, действительно, издали сохраняю доброжелательные отношения со многими литераторами, но живу особняком, в одиночку. Нередко перечитываю знаменитое стихотворение Евгения Баратынского «Последний поэт» из его позднего сборника «Сумерки», над которым, кстати, развязно иронизировал Белинский. И сам порой себя чувствую таким последним поэтом. Я всегда стремился с одной стороны оберегать традицию, с другой – ни в коем случае не быть эклектичным. А в итоге оказался «двух станов не боец, а только гость случайный». Я и не с авангардистами, я и не эклектиками-традиционалистами. Иду третьим путем. Тоже самое и в общественной жизни: я и не западник-либерал, но и, не дай Бог, не патриот-сталинист. Я этот третий путь нащупываю и в общественной жизни, и в государственной, и вот – в поэтической. «Самостоянье человека – залог величия его». Я часто повторяю и про себя, и вслух эту гениальную афористичную строчку Александра Сергеевича Пушкина.

– В литературе Вы создали свой неповторимый мир, свою поэтику определяете – «новизна в каноне». Как работаете над словом?

– Это поступательный и – по жизни – эволюционный процесс. Давно в Рыбинске я писал авангардистские верлибры сравнивал всё со всем, обожал раннего Маяковского и «Треугольную грушу». Но потом, по мере того как во мне крепла вера и боль за судьбу отечества, я захотел другого: перекинуть мост над трясиной соцреалистической поэзии – в дореволюционную – в серебряный и даже золотой век. Своими собратьями я стал чувствовать не советских литераторов, а тех, кто был до того, и тех «белых ворон» в соцреализме, как, например, Арсений Тарковский. Позднее я познакомился с поэзией Семена Липкина и Инны Лиснянской. Ценю Александра Кушнера и Олега Чухонцева. Но ещё большую роль для меня играли авторы самиздата, к примеру, несравненная Елена Шварц, замечательный Сергей Стратановский. В самое последнее десятилетие я встретился с замечательной поэзией Дениса Новикова, есть несколько сильных стихотворений у Бориса Рыжего. Совсем недавно мой товарищ Павел Крючков обратил моё внимание на стихотворение Олеси Николаевой «Пастернаковское поле», реквием не только по Переделкину, но и по всему изуродованному, загубленному в отношении ландшафтов Подмосковью.

Отдельно в моём культурном сознании стоит гениальная «Элегия» Александра Введенского. Одно стихотворение сыграло для меня такую же роль, как целый поэтический мир!

– Значительное место в Вашем творчестве занимает христианская тема. Но при этом Вы не впадаете в соблазн учительства…

– Чем я живу, о том и пишу. И никогда не считал, что должны быть какие-то специальные православные, христианские стихи. Если есть в тебе религиозное чувство, то оно так или иначе попадет и в поэзию – в ее дух, в ее слово.

– Вы стали первопроходцем темы Византии в нашей словесности. Мало, кто из поэтов к этой теме обращался, а у вас целый ряд стихов о Византии, написанный в разные годы. Как вышли на этот пласт истории и культуры?

– Я начал писать об этом еще в конце 80-х годов, после того, как впервые побывал на Афоне. Кстати, первый мой триптих о Византии был опубликован в «Вестнике христианского движения» в Париже у Никиты Струве. И я помню – мне Солженицын присылал из Вермонта письмо, где очень хвалил эти стихи. Ему тоже все это было близко. Когда думаешь о русской истории, о том какая она, откуда ее корни, то невольно уходишь на глубину, уходишь к Византии. А уходя туда, начинаешь думать – почему же Византия так оплевана европейской исторической традицией, европейскими идеологами. И у либералов европейских со времен Просвещения, а то и раньше, понятие «византийский» выглядит как какой-то обскурантизм и синоним «затхлости». Разобраться в этом вопросе мне очень помогли труды нашего замечательного ученого Сергея Аверинцева. Я понял, что Византия была специфическая, очень оригинальная, со своим лицом, цивилизация, которую европейские мародеры растоптали в крестовых походах. А потом решили это преступление замазать, и сделали из Византии жупел. Византийская тема стала органичной для меня, она попала в стихи под влиянием впечатлений от Греции, от Афона, от поездок в Константинополь…

– Стойкий образ Вашей поэзии – переправа. С одной стороны это «речной атрибут», с другой – образ перехода из земного бытия в небесное…

– Да, Вы зорко подметили. Переправа для меня накрепко связана с моим детством – с Рыбинском. Я же с Волги. И переправа через Волгу, когда еще не было там, в Рыбинске, моста, шла зимой по льду между вешек: воткнутых темных веток чтобы не сбиться со снежно-льдистой дороги. Летом на моторках, а то и просто на веслах мы переправлялись на другой берег. Ходил паром. Паромная переправа! Какая поэзия! Я каждый год при случае обязательно переправляюсь через Волгу в Мышкине, в Романове-Борисоглебске. А теперь, в последние годы, когда подолгу живу на Оке, переправляюсь часто летом в Тарусу. Переправы мне часто снятся, это образ, который бежит у меня по жилам. Сейчас у меня готовится к выходу новая книга, куда войдут все стихи ХХI века. Эта книжка так и называется «Долгая переправа».

– И речная тема, водная стихия – близка Вашему мироощущению и дарит вдохновение?

– Это правда, сначала речная тема, а потом, когда я стал чаще бывать на море, а то и на атлантическом побережье Европы, мне и во сне и наяву часто мерещится многослойная лазурная толща, масса… И когда я думаю о водном пространстве, речном или морском, я всегда чувствую, что во мне просыпаются огонечки вдохновения – это мое.

– Но вы также много размышляете о судьбе России. Об этом высказываетесь и в стихах, и как публицист. Что же у нас какие-то крайности – то коммунизм, то «дикий капитализм»?

– Всё это очень сложно. Россия понесла огромные потери в живой силе в XX веке. Если бы не потери Первой мировой войны, когда были перемолоты сотни тысячи русских солдат и офицеров – не было б революции. Но и дальше не лучше: террор, войны, наконец недавняя криминальная революция… Очень много было выбито мужского населения, да и женского, всегда во времена катаклизмов погибают лучшие.

Нескоро народится и вызреет новое, нами столь жадно чаемое…Солженицын когда-то мне написал: вместо красного колеса по России покатилось желтое, и еще неизвестно, какое тотальнее. Очень медленно, но всё-таки надеюсь, неуклонно вызревает то новое, что поможет России выжить в драматичных условиях гибнущей западной цивилизации, которая не понимает и боится России.

– В этом году мы осмысляем уроки революции 1917 года. У Вас есть строчка: «Становится жалко и красноармейца, не только царя…»…

– Эта строчка продиктована конкретным рассказом Андрея Платонова «Река Потудань»… Но на самом деле так всегда и бывает в поэзии: оказывается, что образ шире, чем тот импульс, которым он продиктован. Со временем я начинаю понимать русскую революцию в ее неисчерпаемой многогранности. Было время, когда я считал, что это однозначная страшная катастрофа, устроенная какими-то пришельцами вроде латышских стрелков, китайцев, инородцев и прочее. Теперь я думаю, что это все-таки была в значительной степени национальная революция. Утопия, на которую польстились многие, даже такие гении как Платонов, Петров-Водкин, Пастернак и тп. И красноармейцы тоже оказались пушечным мясом истории. Белое движение мне намного ближе, но становится жалко и красноармейца – не только царя, Врангеля и тех героев белой армии, которые на кораблях покидали Крым после поражения в гражданской войне.

– Сейчас главное для нас – избежать новой смуты?

– Да, дважды наши либералы оказывались у руля государства и оба раза не справились с управлением: в 1917-ом и на рубеже 90-х годов. Целились то в царя, то в коммунизм, и каждый раз попадали в Россию. Третьего выстрела она может уже не выдержать. Так что единственное на что можно рассчитывать – это на национальную и государственную эволюцию. Глубоко убежден, что любая революционная буча будет для России непоправимой катастрофой.

– Когда-то Павел Басинский определил Вашу сущность: смиренник-аристократ. Вам нравится это образ?

– Не мне оценивать такие определения. Помнится, журналист Вероника Шохина одно интервью со мной назвала «Эстет или моралист»? Это может быть ближе к моим характеристикам. Я с одной стороны – человек с очень сильным эстетическим чувством, могу это сказать прямо, а с другой – далеко не беспредельщик в своих поисках красоты. И тема, которую развивали такие выдающиеся мыслители как Кьеркегор, Лев Шестов, Николай Бердяев и многие другие, которые думали, как сочетать мораль и эстетику, красоту и нравственность – это для меня предмет постоянных размышлений. И если мне такое в поэзии удалось, то это не может меня не радовать.

Беседовала Татьяна МЕДВЕДЕВА

Газета «Культура»




Лицензия Creative Commons 2010-2013 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru