Издательский Совет Русской Православной Церкви: Память бессмертная

Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
Память бессмертная 30.08.2017

Память бессмертная

Рецензия на книгу воспоминаний С.Н. Дурылина опубликована в журнале «Православное книжное обозрение».

Книга воспоминаний Сергея Николаевича Дурылина «В родном углу» — последний литературный труд его жизни, недавно вышла в издательстве «Никея» в расширенном варианте. До этого три года назад текст публиковался в составе трехтомного собрания сочинений Сергея Дурылина, выпущенного издательством журнала «Москва». Последнее издание дополнено главой «Новый год», которая печатается впервые по рукописи из фонда Дурылина в РГАЛИ.

Имя Сергея Дурылина до сих пор мало известно, а его книги издаются нечасто, хотя мемуарная проза более чем актуальна. С одной стороны, сегодня мы сталкиваемся с удивительно схожими экзистенциальными, социальными, даже экономическими проблемами, с другой, изумительный «классический» русский язык Дурылина, сам ход его мыслей, покаянное упование на Промысл Божий помогают человеку, живущему в суете XXI века, «замедлиться», найти духовную опору.

«Святое право на воспоминания есть собственность каждого, как бы одинок или короток ни был его путь», «Труд бытия несет каждый человек, и у каждого есть право вспомнить об этом тяжелом труде и рассказать о нем себе и другим», — кто из читателей не согласится с этими мыслями, открывающими дурылинские мемуары? С самого начала складывается ощущение, что он пишет и о себе, и о каждом из нас.

«В родном углу» можно поставить в один ряд с такими книгами, как «Лето Господне» Ивана Шмелева, «Детские годы Багрова-внука» Сергея Аксакова, рассказы Василия Никифорова-Волгина, отчасти — «Москва и москвичи» Александра Гиляровского.

Главы книги писались в 1941-1942 годах, и вряд ли автор рассчитывал, что они увидят свет. Да и не о читателе думал он в первую очередь: спешил на склоне лет, в разгар Второй мировой войны запечатлеть образы родной Москвы и отчего дома, родителей, няни, учителей, чтобы их не постигла «казнь забвением». В то же время память его простиралась далеко за пределы семейного круга: целые сословные пласты, обширные московские районы описаны им любовно и обстоятельно. Однако это больше, чем очерк быта и нравов времен беспечального детства и светлой юности — это путь покаяния, автобиография души. «Сколько злых сил враждует на свете с былым; скучно их перечислять, но все они хотели бы, чтобы у целой страны, у целого народа и у отдельного человека не было его былого, еще точнее: чтобы не было воспоминаний о былом», — пишет Дурылин тогда, когда христианская европейская цивилизация, казалось, была близка к уничтожению.

Сергей Дурылин родился в 1886 году, в Москве еще белокаменной: «Когда отец отправлялся в лавку, в Богоявленский переулок между Никольской и Ильинкой, или когда мама собиралась за покупками в ряды, на Красную площадь, — это называлось ехать в город. Это и действительно значило ехать в город, за каменные стены Китай-города, через Ильинские или Владимирские ворота, крестясь на образа с теплящимися лампадами над этими городскими старинными крепостными воротами». Мы открываем для себя множество любопытных подробностей — что лучшие калачи пекли на мытищинской воде, что за семь копеек можно было прекрасно пообедать в столовой общества трезвости, узнаем, что надевали на праздники... В конце XIX века жизнь в Москве, по воспоминаниям, была простой и дешевой: «Копейка — фунт хлеба — это великое дело. Это значит, что в те давние годы ни один человек в Москве не мог умереть с голоду, ибо кто же при какой угодно слабости сил и при самой последней никчемности не мог заработать двух копеек в день, шестидесяти копеек в месяц?». Тут же приводятся и различные легальные способы быстрого заработка.

Но в центре внимания все-таки — Москва церковная, те самые «Сорок сороков», а прежде всего собор Богоявления в Елохове, родной для Дурылиных приход. В этом огромном соборе, по воспоминаниям автора, во время даже рядовой воскресной Литургии «яблоку негде было упасть — причем яблочку маленькому, китайскому». Все переменилось после революции 1905 года: «Теперь же в просторнейшем храме было не море народу, а разве что озеро, разбившееся на несколько отдельных заливов, рукавов, заводей и проливов, и этого общего «великого дыхания» народного уже не слышалось. Я поразился своему наблюдению».

Кризис веры — личной и «народной» — одна из болевых точек повествования. Дурылин рассказывает о своих сверстниках-гимназистах, в значительной степени происходивших из интеллигентных и совершенно нерелигиозных семей. К сожалению, уроки Закона Божия, казавшиеся им нудной и непонятной схоластикой, зачастую еще больше укрепляли их в равнодушии к религии, а то и просто в неверии. И дело не только в естественном для любого школяра нежелании зубрить трудные предметы и общей атмосфере жизни значительной части российского общества, в которой вообще не было места для серьезной и осмысленной веры в Бога, — часто само преподавание Закона Божия сопровождалось лицемерием. Например, требование исповедоваться у своего законоучителя порождало массу лжи, ведь священники тоже были частью преподавательской корпорации, и ученик, исповедуясь в какой-то гимназической шалости у аналоя, тогда невольно выдавал секреты своих товарищей в их неизбежном противостоянии с преподавателями. А если, что бывало реже, гимназистам разрешалось говеть в приходских церквях, необходимо было представлять специальное «свидетельство о говении». Часто такое свидетельство просто-напросто покупалось.

Сама форма изложения Закона Божия была, очевидно, неподъемной для большинства тогдашних гимназистов и не могла вдохновить их на изучение интереснейшего мира христианской веры. Даже сам писатель, выходец из глубоко и нелицемерно верующей семьи, воспринимает катехизис митрополита Филарета Московского как «засущенный гербарий», в который тот «превратил библейские розы». При этом своего учителя Закона Божиего, протоиерея Иоанна Добросердова (впоследствии священномученика Димитрия, архиепископа Можайского), он вспоминает с благодарностью и теплом.

Однако главными людьми, научившими писателя любить и верить, были близкие — отец, мама, няня. В рассказе о них Дурылин проявляет талант романиста — каждый образ получился достоверным, живым, выпуклым. Рассказывая о родителях, людях действительно незаурядной судьбы, Дурылин остается любящим и — что редкость даже по тем временам — почтительным сыном.

Отец его был купцом, торговавшим тканями, преимущественно шелковыми. Но он совсем не походил на героев «темного царства» Островского — умеренный во всем, набожный, чуравшийся бранного слова, тактичный с работниками и покупателями. Когда родился Сергей, ему было 54 года — мать вышла за Дурылина вторым браком, в «анекдотически большую семью»: в 30 лет ей пришлось заняться делами 11 пасынков и падчериц. Восхищение, сочувствие к ее женской судьбе, в которой «любовь была, а счастья не было», бесконечная благодарность — те чувства, которые автор сохранил и выразил в воспоминаниях.

Талант Дурылина-мемуариста поистине воскрешает прошлое и подтверждает его собственные слова: «Дар памяти есть свидетельство бессмертия души».

Мария Хорькова

***

Сергей Николаевич Дурылин (14.09.1886, Москва — 14.12.1954, пос. Болшево Московской обл.), священник, поэт, прозаик, искусствовед, историк литературы и театра, археолог, этнограф. Родился в семье купца 1-й гильдии. В 1897-1904 годах обучался в 4-й московской мужской гимназии. Приобщился к революционным идеям и отошел от веры в Бога. Досрочно вышел из гимназии. В 1904-1907 годах неоднократно подвергался обыскам, трижды был арестован, сидел в тюрьме в Москве. С 1904 года — сотрудник толстовского издательства «Посредник». С 1906 по 1917 год совершил ряд поездок по Русскому Северу. Осенью 1912 года стал секретарем Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева. Вошел в круг религиозных философов, друзей Вл. С. Соловьева, среди которых были кн. Е.Н. Трубецкой, С.Н. Булгаков, священник П.А. Флоренский, В.Ф. Эрн. В 1915 году просил у старца Анатолия Оптинского благословения поступить в монастырь, но преподобный посоветовал ему подождать с этим шагом. В марте 1920 года был рукоположен в священники и служил в церкви Николая Чудотворца в Кленниках под руководством святого праведного Алексея Мечева. 20 июня 1922 года последовал арест Дурылина с последующей высылкой в Челябинск. В 1924 году вернулся в Москву, работал внештатным сотрудником ГАХНа по «социологическому отделению», в 1927 году — ссылка в Томск, в 1930 году — переезд в Киржач, затем, в 1933 году — возвращение в Москву и новый арест. С 1936 по 1954 год живет в Болшево, становится известен как искусствовед и литературовед (с 1938 года — сотрудник ИМЛИ, с 1944 — доктор филологических наук, с 1945 — профессор, заведующий кафедрой Истории русского театра ГИТИСа), автор многочисленных работ по истории литературы и театра (наиболее известные: «"Герой нашего времени" М.Ю. Лермонтова» (1940); «Нестеров-портретист» (1948), «А.Н. Островский. Очерк жизни и творчества» (1949), «М.Н. Ермолова (1893-1928). Очерк жизни и творчества»). Однако сфера его интересов не ограничивалась официально признанным. Именно в Болшеве Дурылин продолжал и систематизировал свои исследования о Н.С. Лескове, К.Н. Леонтьеве, В.В. Розанове, ранних славянофилах; богословские труды, прозаические сочинения, стихи разных лет. С 1924 года в челябинской ссылке Дурылин начинает вести записи «В своем углу». С этим циклом логически и хронологически связан другой — «В родном углу». Встречающиеся в литературе сведения о том, что снял с себя сан, документально не подтверждены. Сохранились свидетельства о его тайном священнослужении. М.В. Нестеров, по словам дочери художника Н.М. Нестеровой, до конца жизни считал его своим духовником.

Дурылин С.Н. В родном углу. Как жила и чем дышала старая Москва. ― М.: Никея, 2017. ― 592 с.

ИС Р17-622-0855, ISBN 978-5-91761-721-3




Лицензия Creative Commons 2010 – 2021 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru