Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
Воровство на всех уровнях. От мелкого до метафизического 05.07.2017

Воровство на всех уровнях. От мелкого до метафизического

Эссе номинанта Патриаршей литературной премии писателя Александра Ткаченко.

Вы думали, что воровство — это когда хитрые злодеи расчетливо умыкают у других людей что-то дорогое и нужное? Вы думали, что воровство — это всегда попытка добыть то, чего не хватает для полного счастья? Придется вас разочаровать. Этот грех гораздо изощренней. Иногда ему вообще не нужно ничего чужого. Потому что главная его добыча — вы сами.

Дядя Коля в стране электродов

Как действует воровство на душу человека, я впервые ощутил лет в тринадцать. Вернее сказать, ощутил я это гораздо позже, спустя многие годы. Тогда, в детстве как раз наоборот — никаких чувств и переживаний не было. Был просто факт, который я до сих пор пытаюсь осмыслить и никак не могу сделать это в полной мере.

Был у меня друг Генка по прозвищу Морячок. Его семья жила в рабочем общежитии, где, как в песне поется, — «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная», да и та во дворе. А вот общая кладовка была в помещении. Такой маленький закуток в коридоре, сплошь состоявший из стенных шкафов, на которых висели большие навесные замки. Однажды мы вместе с Генкиным папой пошли туда за какой-то железкой для велосипеда. Папа снял замок и открыл дверь. Его шкаф почти весь был забит электродами для сварки. Пачки в заводской упаковке лежали на полках стройными рядами, словно в магазине или на складе.

Я спросил:

— Дядь Коль, ты сварщик?

Морячков папа удивленно посмотрел на меня:

— Я? Да ну, была охота глаза жечь. Это ж вредная работа. Не, я — водителем на погрузчике.

— А зачем тебе столько электродов?

— Как зачем? Я же в сварочном цехе работаю.

— Ну.

— Вот тебе и «ну». Что я еще могу оттуда вынести, кроме электродов?

— Ты их продаешь, да?

Дядя Коля радостно засмеялся:

— Ты, Сань, совсем бестолковый. Кто ж их у меня купит, когда полгорода на заводе работает? Кому надо будет — притащат сами, забесплатно. Да и чего ими варить-то, электродами этими?

Больше я его ни о чем не спрашивал.

Вообще, девиз «тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость» был тогда для множества людей негласной нормой. Никто особо не задумывался — зачем. Просто тащили и складывали дома. Авось пригодится.

Это было воровство, как сказал бы Пушкин, — бессмысленное и беспощадное. Когда человек крадет уже не из какой-либо корысти, а вообще непонятно ради чего. Спроси — зачем, он и ответить толком не сможет. Писатель Сергей Довлатов вспоминал, как один его интеллигентный знакомый украл на работе ведро цементного раствора. В дороге раствор, естественно, схватился и затвердел. Похититель выбросил окаменевшую глыбу неподалеку от собственного дома. Другой его знакомый украл огнетушитель. Третий — пюпитр из клуба самодеятельности. Никому из них эти вещи были не нужны. Довлатов считал, что такое бесцельное воровство носит метафизический характер.

И я полностью с ним согласен в этом определении.

Мне самому в студенческие годы довелось украсть разлапистый кактус из кабинета секретаря парткома. А мой сосед по комнате однажды притащил в общежитие огромные часы, которые он зачем-то снял со столба на улице. Был во всем этом какой-то кураж, который будоражил кровь, делал жизнь острой и непредсказуемой. Можно было бы счесть это лишь игрой, обычным озорством плохо воспитанной молодежи, если бы не одно обстоятельство: когда мы пришли в Церковь, все подобные «игры» тут же прекратились. Заповедь «не укради» отсекла их от нашей жизни раз и навсегда. А когда какие-то иррациональные действия прекращаются через исполнение Божьей заповеди, это верный признак того, что метафизика за ними стояла очень темная. И что скрывался в этой озорной темноте тот, кто еще в Эдемском саду учил людей не верить Богу и предлагал им разнообразить свою жизнь через вкушение запретного плода.

Злоключения Винни-Пуха   

С Генкой Морячком мы вместе ходили на занятия в радиокружок. Паяли несложные схемы, рисовали в тетрадках устройство радиоламп и транзисторов. Ну и подворовывали детали по мелочи. Благо их там было навалом в буквальном смысле слова. Конденсаторы, резисторы, диоды и прочее полезное радиобарахло содержалось в больших ящиках без всякого учета. Если для схемы нужна была какая-то деталь, мы отыскивали ее в этих залежах, словно старатели на золотом прииске. А заодно прихватывали пару-тройку ненужных — домой, про запас.

Вот там, в радиокружке, и произошел случай, о котором я буду помнить, наверное, до конца жизни. Руководителем у нас был полный лысоватый мужчина по прозвищу Винни-Пух. Пока мы дымили паяльниками над каким-нибудь приемником или цветомузыкальной приставкой к магнитофону, Винни-Пух не спеша занимался своими взрос­лыми делами. Он работал в местном РОВД, налаживал там системы сигнализации во вневедомственной охране. И иногда приносил на занятия разные устройства, которые нуждались в ремонте.

В тот злополучный день он разбирал какой-то хитрый электроящик, напичканный одинаковыми съемными платами размером с два спичечных коробка. Видимо, чтобы не перепутать их порядок, Винни-Пух вынимал платы из устройства и сразу же аккуратным рядком раскладывал на первом ученическом столе. Думаю, это были прообразы будущих чипов.

Платы, словно диковинные жуки, сверкали черным лаком транзисторов. Я улучил момент, взял крайнюю в ряду и незаметным движением опустил ее за голенище сапога.

Пропажу Винни-Пух обнаружил уже после нашего ухода, когда стал устанавливать платы на место. Через пару дней мы пришли на очередное занятие, и я впервые увидел, как выглядит настоящее человеческое отчаяние. Винни Пух даже не просил отдать ему пропавшую плату. Он умолял нас об этом.

— Ребята… Ну пожалуйста… Я никого не буду наказывать, обещаю. Я… Я… Любые детали вам дам взамен, какие скажете. Хотите — магнитофон подарю тому, кто это сделал. Никому не скажу. Только верните!

Видно было, что приперло мужика всерьез. Купить такую же плату было негде, самому повторить заводскую сборку не получилось бы. А без пропавшей детали милицейское устройство работать отказывалось.

Я смотрел, как страдает и унижается взрос­лый человек, который не сделал мне ничего дурного. Хорошо помню, что в сердце не было даже малейшего сочувствия. Я просто сидел, смотрел на него, и мне было все равно. Что это за окаменение души, откуда взялась такая безжалостность в тринадцатилетнем пацане, никакими рациональными аргументами объяснить невозможно. Думаю, это была настоящая одержимость духом воровства, убивающим в человеке любое сочувствие к обкраденному.

Нет, понятно, что признаться в краже было делом опасным. Но ведь тайком-то подкинуть плату в какой-нибудь ящик с деталями я бы смог без всяких проблем. А вот поди ж ты, даже мысли такой не возникло тогда.

И валялась потом эта плата у меня дома много-много лет без всякого применения. Пока не потерялась во время очередного переезда. Вспоминать об этом случае я начал только после тридцати. И чем старше становился, тем печальней были эти воспоминания. Видимо, с возрастом я смог мысленно поставить себя на место несчастного Винни-Пуха.

К слову говоря, своей воровской радиодобычей я в тот же день похвастался перед Генкой Морячком. Друг полностью одобрил мой поступок. Спустя несколько лет он сядет в тюрьму за кражу бинокля в яхт-клубе. Потом будут еще три судимости за такие же нелепые преступления. В последний раз Морячка посадили за то, что он снял аккумулятор со сломанного автокрана, стоявшего на обочине. Ему тогда было уже под сорок.

У нашей мамы длинные руки

Возможно, кто-то сейчас подумает, что бессмысленное и беспощадное воровство подобного рода было свойственно лишь советским людям. Но увы… Знакомая рассказывала, как во время недавнего московского урагана на их машину упало дерево, смяло крышу и разбило заднее стекло. Пока они, услышав вой «сигналки», спускались с шестого этажа, какая-то проходящая мимо женщина с двумя маленькими детьми вытащила через разбитое окно большого плюшевого медведя, валявшегося сзади за спинками сидений. Вытащила и отдала своим детям. Соседка видела это в окно, рассказала потом хозяевам. Вот представьте себе только — ураган вокруг деревья валит, у тебя — двое мелких рядом, а ты на глазах у них лезешь в чужую машину за копеечной игрушкой. Пока хозяева не пришли.

Думаю, это будет похлеще, чем довлатовский цемент, дяди Колины электроды и мой кактус вместе взятые. И никакие объяснения тут уже ничего не объяснят. Не о чем тут говорить. Не про слова это уже.

Наверное, потому и дал нам Господь «не укради» именно как заповедь, как железное нерушимое правило, которое не подлежит обсуждению. Хочешь быть Божьим — исполняй. Не исполняешь — озоруй дальше с неведомыми до поры обитателями метафизической тьмы.

Все заповеди по сути лишь очерчивают границы нашей человечности, за которыми кончается уподобление Богу и начинается уподобление дьяволу. Заповеди охраняют в человеческой душе пространство, на котором способна расцвести наша любовь к Богу и к другим людям. Нарушишь хотя бы одну из них — и сразу же на этот залитый солнцем луг хлынет ледяное сатанинское безразличие, вымораживая все живое и превращая тебя в бессердечное существо. Способное, к примеру, равнодушно наблюдать за страданиями бедолаги, у которого ты только что украл абсолютно ненужную тебе вещь.

Александр Ткаченко

Источник: Фома.Ru





Лицензия Creative Commons 2010-2013 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru