Издательский Совет Русской Православной Церкви: О почитании чудотворных икон

Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

О почитании чудотворных икон 16.09.2021

О почитании чудотворных икон

Проза писателя Валерия Лепахина (творческий псевдоним – Василий Костерин). 

***

Эти рассказы я не собирал сознательно. Просто в разное время мои друзья и хорошие знакомые в задушевной беседе поведали мне свои истории. Иногда говорили просто на кухне, другой раз – в поезде дальнего следования, бывало в храмовой трапезной после долгого богослужения или на берегу реки, излучина которой обнимала основание златоглавой церкви, случалось откровенничать вполголоса и в бесконечной очереди к мощам святого.

Спохватился я поздно и только в последнее время стал вспоминать и записывать самое интересное. Если бы все брал на карандаш по горячим следам, возможно, рассказы оказались бы более живыми. И с точки зрения языка, и с точки зрения реалий, конкретных деталей в описываемых событиях. А так я, возможно, упустил какие-то характерные или важные подробности. Все же решаюсь предложить читателю эти, в большинстве своем, короткие повествования. Они мне дороги как память о людях, которые раскрывали передо мной свое сердце, делились самым заветным, иногда тайным, и своей искренностью исцеляли меня от недоверчивости, укрепляли веру.

Естественно, они говорили своим языком, у каждого находилась собственная манера речи. В моем изложении различия в их повествованиях частично стерлись или подравнялись, но я успокаиваю себя тем, что большинство из них – мои земляки: или собственно владимиряне, или жители Земли Владимирской. А поскольку я вырос на этой земле, надеюсь, что не слишком сильно исказил речевые особенности и приемы моих друзей и знакомых. Всем им низкий поклон и благодарная память.

Главная особенность этих рассказов состоит в том, что все они посвящены чудесам и большая часть чудотворениям от святых икон. Конечно, Господь совершает исцеления и без икон: по молитвам и вере человека просящего. Однако Иисус Христос оставил апостолам не только учение, но и Образ Свой Нерукотворный. С тех пор икона стала живым благодатным посредником между Богом и человеком, образом Первообраза, к которому восходит почитание, прошения, моления и славословия человека. Есть особо прославленные чудотворные иконы, есть менее известные, но надо сказать, что всякая икона втайне, в своей сокровенности – чудотворная, ведь помощь и благодать дается Господом по вере молящегося. «Иди, вера твоя спасла тебя!» – не раз читаем в Евангелии напутствие Спасителя исцеленному. Почитая чудотворные иконы, не станем забывать, что не земной образ Христа, даже исключительно духовно и талантливо написанный, а сам Господь по вере человека подает ему через образ все благопотребное для жизни сей и для жизни вечной.

БАБУШКА

Переселился откуда-то к нам в общежитие один слесарь, Санек, и мне никакого житья не стало. Просто, мамочки-мои! Понравилась я, видишь ли, ему. Потом уж узнала от соседей, что жена выгнала его из дома за беспробудное пьянство и осталась одна с ребенком. Передавали, что он славился в своем цеху как мастер на все руки. Слесарем-инструментальщиком работал. Да вот спился почти совсем.

«Ухаживал» он за мной своеобразно. Трезвым я его не видела ни разу, а по вечерам, уже изрядно поднабравшись, он ломился в дверь и орал на весь коридор:

– Открывай! Все равно будешь моей! – на большее его не хватало.

Я кричу ему через дверь:

– Подумай о ребенке!

Слышу в ответ:

– Не твое дело!

А тут Люся – моя подружка и соседка по комнате – к родителям в отпуск уехала. И началось! Каждый вечер прет на мою дверь, как бык на красную тряпку. Просто, мамочки-мои. Кто-нибудь вызовет милицию, а он в свою комнату шмыг, забаррикадируется и спать заваливается. Пьян в дугу, а соображает. День прошел, и все сначала: дверь трещит под ударами кулаков. Пришлось еще один замок врезать, повыше первого. А комендант Григорьич смотрит на такое «ухаживание» сквозь пальцы. Понятно: их не раз видели за одной бутылкой.

Может быть, это к делу не относится, но расскажу. Комендант наш строго-настрого запрещал вешать что-нибудь или приклеивать на стены, чтобы, значит, не портить их. Сам ходил по комнатам и проверял. Так мы с Люсей, две медсестрички, и жили в голых стенах. А потом комендант накупил вдруг портретов Ленина и сам вместе с завхозом ходил по комнатам, вбивал гвозди и вешал нам портреты вождя. Однако времена были уже не те, – начало девяностых на дворе. Параллельно с прежним почитанием пошла совсем другая молва о «всегда живом». Думаю, комендант в знак протеста против антиленинской пропаганды портреты развесил везде. В общем, обвинили Григорьича в нецелевом расходовании средств и то ли просто уволили, то ли без почета отправили на пенсию.

Ну, тут все как с цепи сорвались. Портреты, конечно, повыбрасывали, и пошло: кто-то стены любимыми актерами обклеил, кто певцами, кто своими «произведениями» – рисунками, картинами, некоторые семейные фотографии развесили. Просто, мамочки-мои! Через несколько лет один священник прокомментировал этот порыв: таким способом, задумчиво разъяснял он мне, люди свою тоску по иконе заглушают. Красный угол порушили, а потребность в иконе осталась. Вот и подменяют ее всякими суррогатами – любимыми певцами, актерами, спортсменами.

У меня никаких особых привязанностей не было. Любила фильмы Тарковского, но его портрета нигде не смогла купить. Тогда много говорили об убийстве Царской семьи. И вот однажды на лотке я увидела книжечку писем царицы Александры Федоровны. Ну и купила, потому что дешево было. А потом всю ночь не спала. Проглотила за один раз и сразу перечитывать. И реву, как корова. Подушка вся мокрая. Ведь она прямо воплощение любви. Как она любила мужа, дочерей, сыночка больного, а как любила и страдала за Россию. И какие слова находила для всех! Просто, мамочки-мои! Она ведь иностранка. Каково ей было в чужой стране?! Это я на своей шкуре испытала. По контракту год в Литве отработала. Кругом чужой язык, никакой дружбы народов и в помине нет, по-русски говорить брезгуют, отворачиваются. Вот и царице, наверное, нелегко пришлось в первое время на Руси. А их в подвале, рассадили, словно для фотокарточки, и в упор из винтовок и наганов… А деток-то за что? Такие хорошенькие! Когда прочитала, что их штыками добивали, тут уж не только наволочка, но и ночнушка на мне взмокла.

Но я, кажется, отвлеклась. В общем, над своей кроватью я повесила портрет царицы Александры. Не пожалела я книжечку и вырезала оттуда. Рисунок такой. Она без короны. Когда гости спрашивали, кто это, отвечала – бабушка моя, в молодости. Их тогда еще не причислили к лику святых.

А у меня тогда с верой не все в порядке было. Вроде бы сердце тянется к нашим святым, особенно почему-то к Серафиму Саровскому и Иоанну Кронштадтскому, к Богородице тоже, но в храм меня даже калачом не заманишь. Бывало, зайду, свечку поставлю и чуть не бегом на улицу. Выскочу из двери, и выдохну, и на душе полегчает. Все наоборот получалось.

А опыт – до встречи с письмами царицы Александры – у меня был всего один.

Опять сделаю шажок в сторону. Это когда я в Вильнюсе жила. По утрам полусонная плелась в диспансер на дежурство и проходила под застекленной аркой, а там внутри была видна икона Богородицы. Вроде бы перед такой или похожей молился Серафим Саровский. Называлась виленская икона Остробрамской. Брама, кажется, врата по-литовски. Получается, что речь идет о той иконе, что находится над узкими или острыми вратами.

И вот как-то у меня на глазах останавливается автобус, и из него высыпают поляки, я их по говору сразу признала. Что за сила меня потянула за ними? Длинная-предлинная лестница, поднимаешься и направо тесная часовня с иконой, отгорожен образ от паломников низкой чугунной решеткой. Не приложишься. Долго стояла я перед Богородицей. Все на коленях, а я стоймя стою. Чувствую, что на работу уже опоздала. Вдруг кто-то, пробираясь поближе, задел меня плечом в плечо, я тут же рухнула на колени и зарыдала. В тот день я в этой часовне до закрытия осталась. На работу не пошла. Как только направлюсь к выходу, меня слезы душат. Возвращаюсь. То постою, то посижу, то опять на колени опущусь. Наверное, потому и вспомнила сейчас про Остробрамскую, что вот так же ревела, читая письма царицы.

Вечером, как всегда, – уж который день – Санек под дверью. На этот раз с молотком. Думаю, все, капут. Погибель моя пришла. Колотит и колотит. Один замок совсем разбил. За второй принялся. Я стою спиной к двери, как бы подпираю ее. И хоть бы кто-нибудь заступился. Но нет. Времена были такие: каждый сам за себя. Один Бог за всех, как говаривала моя бабушка со стороны мамы.

Смотрю, и второй замок трещит, через щель перегаром несет – не продохнуть. Ну, я и хлопнулась в обморок, хотя ведь я медсестра, ко многому привычная и видавшая виды. А тут просто, мамочки-мои! Теряя сознание, чувствую, как кто-то подхватывает меня на руки и осторожно кладет на кровать.

Очнулась я из-за полной тишины. Значит, ушел Санек, думаю, приходя в чувство. А в комнате неземное благоухание. Смотрю, на столе обычный граненый стакан с водой, а в нем веточка черемухи. И от нее веет свежим, весенним ароматом. Это уж как всегда: зацвела черемуха – тут как тут майские холода. К запаху черемухи примешивается благовонный прохладный ландыш. Откуда это? Не Санек же принес.

А на душе радость и чистота. Как тогда в часовне с Остробрамской иконой. Наплакалась я там. А о чем плакала, сама не ведаю. Но вышла из часовни другой: душа чистенькая, сердце обнажено и благодарно радуется, поглядывая на мир Божий, тело послушное и легкое, как после бани, духовной бани, надо думать. И вот второй раз такое состояние посетило вместе с черемуховой веточкой.

На другой день пошла в нашу церковь, хотела свечку поставить Остробрамской. А там говорят, что и не слышали о такой иконе. Стали спрашивать, как выглядит. Я рассказала. Ну, и подали мне образ Умиления из Дивеева, про который я уже упоминала. Дескать, похоже? Я взяла иконочку домой. Похожа. Только лик другой и полумесяца внизу нет. А старец Серафим называл ее «Всех Радостей Радость».

Вечером осторожный стук в дверь. Открываю. Мамочки-мои! С ноги на ногу переминается Санек. Трезвый. Ну, разве что рюмочку выпил для храбрости. Глаза блестят. В руках букет черемухи. Говорит, мол, цветочные магазины уже закрыты, вот черемухи наломал. Виноватый вид. Надо, мол, кое-что рассказать тебе. Ну как такого не впустить.

Сел он за стол. Вытащила я из-под кровати трехлитровую банку, налила воды, поставила «букет», а рядом с ним стакан с одной единственной благоуханной веточкой. И начал Санек рассказывать.

– Ломлюсь к тебе вчера. Дверь поддается понемногу. А тут вдруг она открывается, дверь-то, и передо мной величественная такая женщина красоты неописанной. И одета не по-нашему. Я и молоток выронил, и дар речи потерял. А за ее спиной две или три медсестры снуют. Как бы на стол накрывают, что ли. В таких каких-то старинных длинных платьях с большими красными крестами на груди, и светлыми платками повязаны. Стою, и страх меня забирает, какой-то «священный ужас», как говаривал дед. Смотрит она на меня строго, но спокойно. Вмиг я протрезвел. Язык еле ворочается, но все же спросил: Вы, мол, кто? А она мне: я, дескать, бабушка ее. И кивает на тебя. А ты на кровати белей полотна с закрытыми глазами лежишь. Она говорит:

– Ты, Александр, сюда больше не ходи. Теперь я буду жить здесь. Ты же себе не враг, возвращайся в семью.

И закрыла дверь у меня перед носом. Даже молоток забыл там у порога. Хотел, было, пойти к Григорьичу, дескать, у Ольги незаконно бабка проживает, не порядок! И какая только чушь в голову не придет иногда с испугу. Настучать хотел. Потом вспомнил, что коменданта-то моего турнули с работы. За портреты. Еле дождался сегодняшнего вечера. Александром назвала, а меня сто лет никто так не называл, все Санек да Санек. А мне ведь под сорок. Вот пришел к тебе, – неожиданно закончил он свою повесть.

Я в слезы. Мамочки-мои! Благодарно смотрю на царицу. И меня спасла, и его вразумила, не дала такой грех совершить. Он проследил за моим взглядом, – спиной сидел к той стене – увидел портрет над моей кроватью:

– Так вот же она! Это она мне вчера дверь открыла. Только тут она совсем молодая. Значит, правда, это твоя бабушка?

Пришлось рассказать ему кое-что. Слушал с озадаченным видом. В конце задал только один вопрос: а медсестры, что за ее спиной хлопотали? Думаю, говорю ему, расстрелянные доченьки царицы, больше некому. Они ведь во время войны в госпитале санитарками или медсестрами работали.

Починил мне Санек дверь, новые замки врезал и исчез из поля зрения. По слухам сошелся с женой, слава Богу.

Букет черемухи осыпался на третий день, а веточка у меня три месяца стояла. Я водичку в стакане через день меняла. Вчера в нашем храме исповедовалась, причастилась, домой пришла, а веточка благовонная, фимиамная завяла. Долго она поддерживала меня, вроде как костыль духовный, и теперь, получается, без надобности мне стала.

 

Источник

 

Писатель Валерий Лепахин – номинант Патриаршей литературной премии 2021 года.

 

 









Лицензия Creative Commons 2010 – 2021 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru