Издательский Совет Русской Православной Церкви: Душа как зона риска

Главная Написать письмо Поиск Карта сайта Версия для печати

Поиск

ИЗДАТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Душа как зона риска 05.12.2018

Душа как зона риска

Автор попавшего в короткий список премии «Большая книга» романа «Бюро проверки» Александр Архангельский рассказывает «РГ» о том, как он исследовал времена, «различал духов» и проводил своего героя через необычные испытания.

Автор и герой - по Бахтину - самый важный концепт в любом произведении. Поэтому рискуя показаться неискушенным читателем, спрошу вас об этих границах: ваш герой нимало не вы?
Архангельский: Ну, рассказывать про себя самого в разы легче. Я приберегаю такой рассказ напоследок, когда будет меньше сил… Рассказ этот, кстати, часто получается лучшим. У любимого мною Герцена лучшая книга - "Былое и думы". Но если бы не было "Кто виноват?", не было бы и "Былого и дум".
А стиль вы выбирали под героя или под себя?
Архангельский: Кто же его знает, где тут граница. Писатель ставит себя на место героя, пытается влезть в его шкуру. И прожить - вместе с героем - жизнь, которую в реальности никогда не проживет. Он передает герою какие-то свои черты. Но у моего героя своя, а не моя, речь. И двойная - герой рассказывает о временах, бывших когда-то, но написано-то это сейчас. Мы все втроем друг от друга отличаемся. Герой, отличаясь от меня, отличается и от того, про кого рассказывает - себя молодого. Прошла жизнь, он накопил опыт, и может быть перерос себя прежнего. Гиперкритицизм по отношению к молодому герою, идет от него - не от меня.
Когда я уже заканчивала читать роман, обнаружила, что подобная вашей история была в реальности - люди переписывались с невидимым и неведомым им старцем, о. Павлом Троицким, он предвидел их будущее и в письмах заранее предупреждал о том, что с ними произойдет. С вами тоже когда-то что-то подобное происходило?
Архангельский: Со мной нет. И ни с кем из моих близких. Мне просто привиделся герой, вступивший в переписку с неким духовным лицом. И придумалась эта история. Причем, не до конца. Что из этого выйдет, я довольно долго не знал. А когда допридумал и почти закончил роман, узнал про загадочную историю с отцом Павлом Троицким, который якобы не погиб в лагере, а скрывался и передавал "избранным" свои наставления через доверенную помощницу.
Среди тех кто переписывался с о. Павлом Троицким называют, между прочим очень известных сегодня людей епископа Пантелеимона ( Шатова) и ректора Свято-Тихоновского университета о. Владимира Воробьева.
Архангельский: Все-таки это другое дело, они хотели стать - и стали - очень хорошими священниками, и большую роль в этом сыграл таинственный "Троицкий", который, как мы теперь точно знаем, все-таки умер в лагере. Кто писал от его имени письма, я не знаю. Кто-то считает, что за несуществующей фигурой о. Павла Троицкого стояла госбезопасность. Но не слишком ли примитивное объяснение? Однако в любом случае прямых параллелей с историей о. Павла Троицкого в моей книге искать не надо. Я только не скрываю, что прочел и спародировал довольно известную книгу "Отец Арсений". Но реальную историю переписки с несуществующим старцем я все- таки не до конца понимаю.
Два самых частых истолкований романа... Одно - в конце нас ждала этакая духовная пирамида МММ - пустота. Но у верующего человека не может не возникнуть истолкование: человек сошел с духовного пути, и старец исчез. Как вам такой разброс в восприятии?
Архангельский: Не превращайте меня в критика своего романа, не заставляйте задним числом толковать собственный текст. По мне финал ни в том и ни в другом. Герой ничего не сделал для того, чтобы прийти к Богу. Бог сам к нему пришел. А герой пытается искать здесь - старца, там - духовно-научного руководителя. Невеста управляет его жизнью, и он мучается: чью власть выбрать - мамину или невесты, духовника или профессора? А потом перестает прятаться от себя самого. И начинает свою дорогу. Но после разговора не с таинственным старцем, а с обычным священником, отцом Ильей. Он в конце концов, как и положено верующему, оказывается "голым": перестает кого-то из себя изображать и становится, какой есть. И из этой точки начинает двигаться заново. Вот поэтому старец и исчезает. Он просто становится ненужным герою.
У вас в романе какой-то симпатичный КГБ…
Архангельский: Не симпатичный, а просто слабеющий, потерявший железную хватку. Хотя в реальной истории все было не так. Как раз в 1980 году, после провала Олимпиады, КГБ встает на дыбы… Но у меня все-таки не исторический роман. И в нем КГБ, да, изображен слабеющей силой, теряющей агрессию, растворяющейся в мире, повязанном блатом, личными связями и уже вызревающей коррупцией (дружба отца невесты с гэбэшниками основана на меркантильных интересах). Все отношения стали человеческими, слишком человеческими. Слабые силовики - формула времени. Но при этом где-то на обочине общества формируется молодая, агрессивная, религиозно страстная, по-своему искренняя и беспощадная сила, которая сама по себе пока и не опасна. Но если она сомкнется с силовыми структурами, то будет довольно страшно.
Эта молодая агрессивная сила в конце романа исчезает…
Архангельский: Да, как смерч уходит в никуда. Чтобы вернуться. В романе я специально противопоставил новую молодую силу старческому безволию аппаратчиков. И если между ними выбирать, я уж лучше выберу старческое безволие. Поэтому может показаться, что КГБ в романе симпатичнее, чем старец.
Под новой молодой силой вы имеете в виду...
Архангельский: Того непонятного старца, которого герой себе нашел. По крайней мере, кажется, что нашел.
Может быть, вы написали ключевую для нашего времени книгу?
Архангельский: Мне, действительно, кажется самой опасной эта возможная встреча - обессиленного, потерявшего самого себя управляющего сословия и этой бесстрашной, бесчеловечной, убежденной силы.
В романе есть реальная история ареста известного священника, отца Димитрия Дудко.
Архангельский: Да, она проходит фоном и отражает происходящее с главным героем: он платит за свою веру и политические взгляды или нет? И правда ли, что КГБ не вмешивается в церковную жизнь, как ему объясняет Сергеев, с которым он оказывается один на один на ложном допросе? Или все-таки, на самом деле, вмешивается. Это важная история и для 80-го года и в целом для позднесоветского времени, а может, и для нас.
Я дружила с социологом, арестованном в 80-е, в то время, когда арестовали Глеба Павловского. И он мне говорил в доверительном разговоре, что, судя по допросам, сотрудник КГБ не хотел его сажать.
Архангельский: 80-й год - одна эпоха кончилась, а другая не началась. В это время все, кто еще вчера казался всемогущим, превращается в бессильную структуру, а все, кто еще не представляет из себя ничего, накапливают силы... Это время, когда решается, каким будет будущее. И отчасти становится понятно, каким оно будет... Но никто не знает, когда оно придет.
80-е сегодня популярны?
Архангельский: Параллельно, мы не сговаривались - Кирилл Серебреников снял фильм "Лето", где действия разворачиваются в 1981-м году.
Прекрасный фильм.
Архангельский: Но это уже момент рождения новой эпохи. И Науменко с молодым Цоем - как Моцарт и Сальери… В 1981-м, действительно, началась новая эпоха. Но мне был нужен 80-й, когда эпоха закончилась. И у старого времени не стало голоса, потому что умер Высоцкий.
Высоцкий был последним голосом эпохи?
Архангельский: С моей точки зрения да. Потому что Окуджава все-таки немножко другое. Галич может быть сильнее всех по высказываниям о времени, но он все-таки интеллигентский поэт. А Высоцкий - всеобщий. Такого с есенинских пор не было.
Что за эпоху закрыла смерть Высоцкого?
Архангельский: Эпоху наивных, верящих в правильное социальное обустройство жизни людей. Этаких коммунистов без коммунизма: когда-нибудь будет так, чтобы все по справедливости. Я-то сам не верю во время, когда все будет хорошо. Я скептически верю в то, что мир можно обустроить, поставив злу хоть какие-то границы. Но оно все равно будет просачиваться. И мы все время должны наращивать эту дамбу, ставить заклепки. Пока укрепляем ее, все будет ничего, терпимо. Но я верю только в "терпимо"...
Антиутопичность и социальная трезвость предписана верующим.
Архангельский: Я знаю много верующих, до сих пор верящих в благое социальное обустройство. Но к 80-му году много уже было неверующих во все это. И чем выше люди стояли на социальной лестнице, тем меньше они во что бы то ни было веровали. Они просто обустраивались. Это к тому же было время замкнутых социальных слоев. Человек из номенклатурной, мещанской, рабочей, интеллигентской семьи жил строго в своем кругу. Но мой герой влюбляется в героиню из номенклатурного круга. Невеста трезво видит мещанский, умерено образованный мир, в котором он живет. Но любовь, как известно, выше социальных границ. И мой герой одним из первых перемещается между ними. Но в какой бы круг мы ни попали - всюду Высоцкий, как клей жизни. С его смертью словно тюбик закрыли и положили на полку: ничто уже больше склеено не будет. Придет время достатка, и каждый окажется в роли героя моего романа: один на один с собой. И с тем, во что реально верил. Тут мы и оставляем героя. На распутье.
Нагим перед Богом...
Архангельский: И самим собой.
Не боялись, что читатель ничего не поймет в теме жизни верующего человека в церкви, важности исповеди и причастия…
Архангельский: У меня есть железное правило: только закончив книгу, думать, как ее прочитают и кому она адресована. Когда же садишься писать, ты ни про что такое думать не должен. Ни про деньги ( я лишь раз в жизни заключил договор на книгу, и не написал ее), ни про читателя. Но когда я закончил и стал думать о читателе - ужаснулся. Старшими и моими сверстниками это может быть отторгнуто: потому что у каждого свои, непохожие воспоминания о 80-м. Молодым будет неинтересно, потому что они не знают, что такое 80-е и не понимают их. Верующим многое может показаться обидным, потому что я не стесняюсь в размышлениях. А неверующим может показаться неприятным само присутствие веры. И герой не то, чтобы идеальный. Влюбиться в него невозможно. Так что риски были большие. Но роман прочитали. Рецензий и читательских отзывов было много. Самый смешной, в инстаграмме какая-то девушка написала: книжку прочитала, интересно, но в ярости о того, что книжка про попов - надо было сразу предупреждать.
Ключевой момент романа - встреча героя с виду неинтересным о. Ильей и его слова о свободе человека в вере. И о том, что мы слышим лишь то, к чему готовы.
Архангельский: И при этом, да, отец Илья не харизматик. У него дочка злая, мама больная, и сам он любит коньячок. Мне было важно, чтобы это шло именно от него. Его нехаризматичность не мешает, а помогает герою. Он через него говорит с Богом, а через Бога - с самим собой. Дойдя до стадии, когда начинает кричать. С Богом не разговаривают, Богу кричат. А когда герой начинает кричать, то и получает первый ответ.
Но эта занудная, принятая мною сначала за авторскую, критичность постаревшего героя…
Архангельский: Его критичность по отношению к самому себе означает, что какой-то путь он прошел и что-то в этой жизни понял. И значит пославшее ему испытание провидение не напрасно. И жесткость ему пригодилась. Но только не по отношению к другим, а по отношению к самому себе. Единственная жесткость, которая приемлема.
Ваш герой вписался в новую жизнь?
Архангельский: Думаю, что нет. Во всяком случае карьеры большой не сделал. Но испытание прошел.
В конце романа обозначаются две даты - 2014-й и 2018-й, тогда он почему-то решает оглянуться на себя молодого. И на ту еще не начавшуюся эпоху, когда зарождались сегодняшние конфликты...
Конфликт властолюбия и неподчинения?
Архангельский: Агрессии и структуры. Агрессия, которая показана в романе, одинока, она опасна лишь для одного отдельно взятого человека. Максимум - для 10-15 людей. Но если она распространится шире, в зоне риска можем оказаться все мы.

Текст: Елена Яковлева

Источник: Российская газета








Лицензия Creative Commons 2010 – 2021 Издательский Совет Русской Православной Церкви
Система Orphus Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru